Из больницы в журналистику я уйду через реанимацию в 1999-м году после тяжёлого анафилактического шока, вызывнного рядом препаратов. На память о больнице останутся воспоминания и главы в повести, посвящённые больнице. Вот один из отрывков повести "Жизнь СМИшного человека" - Глава "Какая живучая, с-сука!"

 

 

 

                                           *   *   *

 

 

"...Больница навсегда осталась в моей памяти. Видел многое. До сих пор помню двух женщин, которых чуть не убил их родственник. Их привезли на двух каталках в дежурный день. В это время я проходил мимо со стойкой из-под капельницы. Боковым зрением заметил в перевязочной что-то ярко-красное. Посмотрев вправо, я на секунду оторопел: на каталке сидел человек, полностью залитый кровью – сверху донизу, словно на несколько раз прокрашен. Было совершенно непонятно, мужчина это или женщина. Голова человека была побрита налысо явно наспех – кусками и клочьями. Но в память врезались даже не залитая кровью сверху донизу фигура и плохо выбритая голова, а её форма – было такое ощущение, что череп человека состоит из каких-то квадратиков, неровно торчащих из-под разорванной кожи.

 

Вскоре я узнал, что на каталке была женщина, а «квадратиками» были сломанные кости на её голове. Чуть позже мне стали известны некоторые подробности и обстоятельства, пролившие свет на тайну таких тяжких телесных повреждений несчастной.

 

Дело было так. Сёстры были дома в то время, как в квартиру ворвался муж одной из них. Что уж случилось между ними, мы с коллегами так и не узнали, только пришёл изверг для того, чтобы убить свою жену, не зная, что она была не одна, а со своей сестрой, которая и открыла убийце дверь. В руках у зверя был огромный разводной ключ. Первым ударом разъярённый верзила свалил сестру своей супруги. Женщина рухнула на пол, потеряв сознание. Очнувшись от глухих ударов, она посмотрела вбок, и увидела, как зверь сидит на сестре и бьёт её по голове разводным ключом, приговаривая:

 

- Какая живучая! С-с-сука!

 

Очнувшаяся после короткой потери сознания, залитая кровью женщина вскочила и, схватив стул, бросила его в окно. Испугавшись, что его обнаружат, убийца ударил женщину ещё раз и выскочил из квартиры. Пострадавшие выжили, но на всю жизнь остались инвалидами.

 

Подобных случаев было много, всех не упомнишь. Вспоминается девушка, которой, во время пьяной гулянки, собутыльницы разбили сорок бутылок о голову.

 

Вспоминается полностью парализованный водитель бурят, у которого работала только голова. Его привезли ночью после автокатастрофы. Вместе со своей семьёй мужчина ехал в Агинск, но машина потеряла управление и перевернулась. Дядька сломал шею. Потом целыми днями у его постели сидели заплаканные родственники, а он стойко переносил страдания, оставаясь удивительно спокойным…

 

Многое осталось в памяти, в том числе и мои непростые взаимоотношения с коллегами. До сих пор не могу забыть одну инструкторшу – Нину, занимавшуюся лечебной физкультурой с больными. Она была «ветха денми» не по паспорту, а по жизни. Нине было лет 25-27, но на вид этой юной старушке в кедах можно было дать все 50 с гаком. Это была иссохшая не то от внутренней неуверенности и злости, не то от какой-то болезни астеническая личность с весьма непривлекательной внешностью. Но её по-своему любили в коллективе, вернее, жалели. Это была особенная форма жалости к человеку, на фоне которого можно было смотреться очень даже ничего. Нина была нужна как фон, позволявший более удачливым в личном плане тёткам ощущать себя ещё  более удачливыми.

 

Как-то раз Нина пришла из хирургического отделения, где проводила занятия лечебной физкультуры, чернее тучи. Наливая себе чай в сестринской, инструкторша завелась:

 

- Хрен моржовый! Заниматься он, видите ли, не захотел. Душа у него болит. Да пошёл он, козёл!

 

Причина ярости Нины выяснилась через несколько минут, когда обиженная инструкторша начала живописать, как один «чеченец» довёл её до срыва. «Чеченец» оказался контрактником Серёгой, которому в Шатое на мине оторвало обе ноги по самый копчик. По сути, у парня не было половины тела и, наверное, полжизни. Когда Нина вошла в палату, Серёга играл с мужиками в карты и курил. На предложение затушить сигарету и «поиграть в мяч», Серёга ответил жёстко, просто послав Нину на три буквы.

 

Серёга поступил, наверное, плохо с точки зрения здорового человека, но вполне нормально с точки зрения полного инвалида, которому после Чечни было неохота не то что «в мячик играть», а жить. Единственным желанием молодого ветерана было напиться

 

и забыться. Медным тазом накрылась не только свадьба Серёги с красавицей-невестой, но и его мало-мальское будущее. Самым страшным испытанием для парня было утро. Во сне он гонял с ребятами из своей роты в футбол, забивая голы пустой консервной банкой из-под тушёнки, ходил по осенним городским аллеям, крутил «вертушки» в спортзале, а утром, вынырнув из сна, долго искал свои ноги в складках одеяла. Когда Серёга понимал, что это был снова сон, то долго крыл глухим матом небо и землю, а потом плакал. Странно было Серёге – ноги отрезали, а они болят и чешутся.

 

К сожалению, Нина не знала, что такое мины, растяжки и засады, а Серёга не знал, что Нина просто дура. И что меня тогда дёрнуло заступиться за Серёгу! Я не смог сделать вид, что сочувствую Нине, хотя она, действительно, была не в самом лучшем настроении – она честно постаралась выполнить свою работу, когда с резинками и мячиком пошла «реабилитировать» ветерана Чеченской кампании, а её также честно послали на х... Мне бы смолчать, да куда там – высказал я той инструкторше всё, что думал о ней и с той самой минуты получил в её лице первую вражину…

 

 

                                                                    *   *   *

 

 

                                   "Уйдёшь - уволю!"

 

Время, когда я работал в госпитале, совпало с серьёзным испытанием в жизни нашей семьи. Чуть позже я расскажу об этом поподробнее. От переживаний после двух инсультов умерла наша бабушка. Мать же настолько близко приняла к сердцу свалившееся на неё горе, что за одну ночь у неё в желудке образовалась огромная язва 5 на 6 сантиметров, крованувшая к утру. Я два года отработал в эндоскопии, но не видел язв даже вполовину меньшей материной.

 

В тяжёлом состоянии маму привезли не в обычную горбольницу, а в госпиталь – помог его тогдашний начальник, Шухрат Сахибович Тохта-Ходжаев, низкий ему поклон. Утром после планёрки уже весь медперсонал госпиталя знал о том, что у них лечится известная писательница, у которой убрали две трети желудка. За обедом мои пожилые коллеги по отделению лечебной физкультуры не утерпели и, подливая мне чаёк, осторожно спросили меня, что да как, почему мать в госпиталь положили? Я ответил честно, как всегда. Так, мол, и так: «Мамка - инвалид второй группы, язва 5 на 6 сантиметров, 122 хирургических операции…»

 

О том, что ляпнул лишнего, я узнал через несколько минут. Старушки не нашли ничего умнее, как сделать далекоидущий вывод – сынок-то писательский оказался с гнильцой, за счёт своей известной мамочки, видать, решил цену себе в коллективе набить. У той, небось, банальный гастрит, а раздули целую историю: «Я-а-азва.. Пять на ше-е-есть.. 122 опера-а-ации...» - Да человек и сорока не выдержит – или сдохнет, или дураком без памяти будет. Врёт очкарик и точка!

 

В итоге, сбрендившие старушки наотрез отказались со мной общаться. Вдобавок ко всему, начальница отделения решила не пускать меня на законную сдачу экзаменов в институте, на что по отношению к заочнику она не имела никакого права. Но, я всё-таки пошёл на экзамены, услышав за спиной:

 

- Уйдёшь – уволю.

 

Начальница сдержала слово, подбив старушек-попрыгушек на бойкот. Только вот уволился я сам…

 

Я регулярно вижусь с той заведующей на улице – она живёт в соседнем доме, каждый день выгуливая свою овчарку. Иногда, глядя на эту пожилую женщину, кстати, очень умную, ироничную, по-своему симпатичную, наверняка, отличную маму и бабушку, я думаю: «А могли бы быть с тобой хорошими соседями, если не друзьями! Помрёшь, а так и не узнаешь, что значит, больница, несмотря на то, что работаешь в ней всю жизнь»…

 

А мамка у меня, действительно, уникальный человек. Смотрю на неё и просто поражаюсь – как такое возможно! 120 операций! Это наверняка мировой рекорд. Как-то раз на наш адрес пришло письмо из книги рекордов Гиннеса. Руководство издания захотело внести в знаменитую книгу мою мать, как обладательницу самого большого количества операций. Жаль, не получилось. Для установки «рекорда» нужно было поднимать горы документов, лететь в Москву, а тогда нам было не до этого…